К юбилею Челябинска на 74.ru вышел  проект «Легенды челябинской музыки», частью которого стал клип «По цехам».  В основе клипа – хит  «Резинового дедушки», самой челябинской из рок-групп. Этот факт и близящийся день рождения маэстро и спровоцировали появление этого интервью. Если честно, в жизни Юрий Анатольевич мало ассоциируется с рок-звездой. Лучше всего об этом сказал Айвар Валеев: «В этом человеке могут умещаться две разные личности. Как же он менялся, выходя на сцену! Голос его креп, исчезала привычная сутулость, неведомая могучая энергия превращала человека, похожего в обычной жизни на взъерошенного воробья, в настоящего орла, в монумент, в вулкан». На меня лидер «Резинового дедушки» произвел впечатление человека глубокого, ироничного, чуткого к слову и к тому, что нас сегодня окружает. Вновь цитируя Айвара, «рецепторов у него намного больше, чем у всех нас».

О том, как песня «По цехам» обрела новую жизнь, о том, как создавался «Дедушка» и почему он «резиновый», как музыкант стал еще и карикатуристом, о том, где был он 21 августа 1991 года, почему так и не уехал в Москву и о многом другом – в нашем сегодняшнем разговоре.

– Начнем с проекта. Почему возродить в новом качестве решили именно «По цехам»?

– Если я не ошибаюсь, то право выбора оставалось именно за представителями 74.ru. Скорее всего, идея принадлежит Роману Грибанову. Эта песня по сути наша визитная карточка в Челябинске. Популярность ее тянется еще с 1987 года. А на пленку ее записали в 1989. Специально мы ничего не придумывали, все получилось естественно, ведь в то время мы все работали на заводе, репетировали соответственно тоже там.

– Все это происходило на ЧТЗ, а клип снимался в «Полете»…

– Ну, во-первых, ЧТЗ уже нет. Во-вторых, когда мы начинали играть, многие наши поклонники работали в «Полете». Все это тогдашние молодые работяги и инженеры. Не важно, какой именно завод в клипе. Заводской дух везде одинаков, что на ЧТЗ, что на «Полете». А мне в жизни, кроме ЧТЗ, удалось поработать и на Копейском машиностроительном заводе имени Кирова. Проработав там полгода, я уехал поступать в СИНХ. (Свердловский институт народного хозяйства, ныне УрГЭУ. – Прим. автора)

– Почему СИНХ? Почему не живопись? Ведь вы еще тогда любили рисовать.

– В Свердловск я поступил будучи разгильдяем. Ни о какой карьере тогда не думал. Что касается художеств... Мой отец был художником, и, по-видимому, гены какие-то передались. Рисовал я с первого класса. В дневниках постоянно красовались замечания: «Рисует на уроке», как будто я делал что-то несусветное. После школы мать советовала мне поступать в Нижний Тагил, в институт промышленной графики. Все художники Урала обычно ехали учиться именно туда. «Но ведь пьют они, художники…» – добавляла мама. Я хоть и был малоуправляемым подростком, но эту сторону жизни знал хорошо и, может быть, подсознательно от этого отстранился.

А в СИНХ я поступил по одной очень простой причине: чистый гуманитарий. Это холодный расчет. К тому же в Свердловск тогда отправилась кучка друзей и подруг, человека четыре. В 17 лет, когда собираешься переезжать в другой город, хорошая компания очень важна.

– А почему не музыка?

– Много у меня было мечт всяких. Но музыкальная карьера никогда априори не рассматривалась. Чтобы поступить в музыкальный вуз, прежде нужно было окончить музыкальную школу или училище. Но на музыкальную школу в семье элементарно не было денег. И это счастье, что их не было! Потому что в музыкальной школе у меня бы наверняка воспитали только ненависть к музыке.

– В Свердловске логичнее было выбрать архитектурный (УГАХА)?

– Многие мои одногруппники советовали мне переводиться в архитектурный. Но на медкомиссии в СИНХе определили, что у меня проблемы со зрением. Врачи сразу же стали советовать: давай-ка садись на трамвай и езжай в УрГУ, там всех берут, даже инвалидов на колясках. Но чем больше на меня давили, тем больше я сопротивлялся. И в результате отучился в экономическом институте. Сам удивляюсь порой, честно говоря, как это я его окончил. Усилий прилагал немного.

– А в СИНХе вы занимались музыкой?

– Да, первом-втором курсах, потом группа распалась. СИНХ – институт не богемный. Там совсем другие люди поступали, люди торговли, они весьма далеки от музыки. А в архитектурном в то время учился Бутусов, ведь мы с ним ровесники, если бы я туда поступил, наверняка познакомились бы.

Но опять же не знаю, миловал меня Бог тогда или нет. Годы показывают, что далеко не все справляются с грузом богемной жизни. Многих она поломала очень сильно. Часть ребят – мои сокурсники – просто очень любили музыку. Мы ездили на барахолку, покупали пластинки, слушали записи, чему-то сами учились. Такая атмосфера времени. А еще в свободное время я сидел в библиотеке и вместо того, чтобы читать о социалистической экономике, изучал искусствоведческие книжки, историю кино, историю музыки. Диплом защитил на тройку. Но, слава богу, все-таки защитил. Многие были отчислены гораздо раньше.

Музыка – вещь полезная. Как зарядка

– Этого вопроса не удастся избежать: и почему все-таки дедушка резиновый?

– Это из «Похождений бравого солдата Швейка». В 1984-м я взял почитать эту книжку на Новый год. И в результате не пришел на празднование, удивив своих друзей. Весь Новый год взахлеб читал. Название «Резиновый дедушка» я выписал для себя и потом применил. Еще в школе завел книжечку, в которую заносил названия для будущей группы.

– В детстве, когда я впервые услышала это название, оно меня очень насмешило.

– Обычно детям больше нравится «Лошадь моя белая». Некоторые специально приводили на концерты детей, которые были в восторге именно от этой песни. (История создания «Белой лошади» заслуживает отдельной главы, но в рамки одного интервью все уместить невозможно. – Прим. автора)

– Основной всплеск популярности «Резинового дедушки» – 1990-е. Есть ли у вас творческие планы сейчас, или музыка отошла на второй план?

– Планы есть. Нет смысла рвать с музыкой, потому что это очень важная часть моей жизни. 10 лет назад были моменты, когда я подолгу не играл. Но это опять же зависело от чисто внешних обстоятельств. Играть было негде: все музыканты куда-то расползлись. Но моя гитарка всегда наготове. Музыка – вещь полезная, как зарядка. Кто-то в фитнес ходит, кто-то играет. Надо просто быть всегда в форме, если не в физической, то хотя бы в творческой.

– Как вы все же смогли найти единомышленников для создания группы, если в СИНХе их было немного?

– После института годы были суровые: в 1984 году, с приходом к власти Андропова, всю эту самодеятельную музыку начали гнобить. В то время меня после института направили по распределению в Пермь.

Город очень культурно насыщенный, но с музыкой там была беда. Я вообще не мог там найти единомышленников. Просто пустыня. В Питере и в Свердловске действовали рок-клубы, но в Перми все было по-другому. Закончился срок распределения, и я решил вернуться в Свердловск. Уже все было готово для переезда, но тут я осознал, что вот уже семь лет после школы мотаюсь по общежитиям. И в последний момент плюнул и уехал на родину, в Копейск. А тут, соответственно, тоже надо было искать работу. Тогда не принято было тунеядствовать. Вариантов было крайне мало. Если ты специалист – либо завод, либо НИИ. Ну а если рассматривать варианты с музыкой, то либо кабак, либо дискотека.

– Вы же долгое время работали в «Минотавре»?

– Не работали, а играли за символические грошики. Это был студенческий клуб. А поскольку наш товарищ Игорь Каюмов им заведовал, то он затеял «Минотавр». Сначала это было очень смешно. Потом Игорь Уралович проявил недюжинные административные способности, стала появляться приличная аппаратура. Потом он оброс какими-то музыкантами, поклонниками, студентами. Это все было некоммерческое, разгильдяйское. Таким и должен быть молодежный клуб. Через него прошли все челябинские музыканты. А из «Минотавра» прямая дорожка к клипу. Не было бы «Минотавра», не было бы Ромы Грибанова, который там работал конферансье.

Роману Грибанову и Мише Векселю большое спасибо за клип! Сделали все легко, играючи, вот и получилось. А если бы начали ломать голову и думать, какую прибыль можно из этого получить, тут все бы сдохло прямо на корню. Подобной музыкой для души не стоит пытаться зарабатывать. Эту мысль надо отгонять от себя: сама идея зарабатывать на жизнь такой музыкой – порочна. Разумеется, я исключаю профессионалов, для которых это единственная профессия и которые этим зарабатывают на жизнь. А в попытке заработать деньги самодеятельной музыкой, которая изначально писалась для друзей, есть что-то не совсем честное. Тут либо творчество для души, либо чёс. Когда такие исполнители начинают ориентироваться на толпу, то это уже не музыка, а самообман. Мы сочиняли песни для друзей, а не с целью поехать в столицу и прославиться. Просто время было удачное, попали на подъем. В то время в Питере Александру Житинскому пришла в голову идея объявить всесоюзный конкурс магнитоальбомов. Выяснилось, что разного рода рок-групп в стране сотни. Тогда это вылилось в фестивали в Питере. А началось все с того, что мне просто очень хотелось играть, я только в Челябинске обнаружил товарищей, у которых есть время и желание создать группу. Мы совпадали в главном: любили одинаковую музыку. С нами сотрудничали настоящие музыканты из группы «Томас».

– Они же сейчас в Москве?

– Да, в Москве. В Александре Самойленко очень сильно профессиональное начало. Но они и в Челябинске много лет играли профессионально. Даже в «Уральских пельменях» успели поиграть. Это были дикие времена, 1993 год, разгул бандитизма. По ресторану летали гранаты, пистолеты, а в зале можно было встретить людей исключительно в спортивных костюмах.

– Такие люди в основном ведь не рок слушают, а шансон.

– Тогда понятия шансон в том массовом значении, как сейчас, еще не было.

– В одном из интервью вы сказали, что вам больше по душе современная поп-музыка… Это ирония?

– Ирония иронией. Но… рок-музыка сегодня более узкоголовая, что ли.

– Все дело в том, что сейчас нет условий, при которых она рождалась?

– Условия другие. Рок сегодня не то чтобы изжил себя. Он занял свою нишу, как джаз. Теперь это всего лишь музыкальный жанр, а раньше это было гораздо больше, чем просто музыка. И не я это придумал. Это говорили более умные рок-музыканты до меня. Егор Летов, например.

А что такое попса? Этот термин незаслуженно опошлен. Все, что мы слышим, это популярная музыка, то есть музыка, которая интересна слушателям. С этой точки зрения и «Алиса», и «ДДТ» – это поп-музыка, только очень грубая и громкая. Раньше было понятие массовой песни: Соловьев-Седой, Шульженко, Утесов, Хиль и другие. Музыка этих исполнителей, даже если она делилась на жанры, все равно была в этой нише. Сегодня жанры настолько размазаны, что уже ничего невозможно определить. Современные западные группы – это не рок. Это громкая музыка с гитарами. Но у них нет блюзового квадрата и других классических вещей, с которых начинался рок-н-ролл в 1950-е. Сейчас красивые ребята, хорошие голоса, мелодии интересные, но все это уже где-то было. Это не плохо и не хорошо, это так.

– Вы можете назвать современных западных музыкантов, которые были бы интересны вам так же, как классики рока?

– Нет, наверное. А если и есть, то это маргиналы, которые играют очень мрачную малопопулярную музыку: какой-нибудь замогильный рок, кантри, или фолк, или «уродливый» блюз.

Я старался вникнуть в электронную музыку, в техно. Но для меня это музыка без души. Техно – это таблетки, дискотеки, девушки, Ибица. Без допинга оно не воспринимается. Но я не думаю, что в 50 лет, съев таблетку и пойдя на дискотеку, смогу получить удовольствие. Это должно быть особое состояние души. Ты должен быть молодой, влюбленный, без башки. Дело ведь не в техно или в каком-то еще другом направлении музыки, а в тебе самом, в гормонах, в том, что ты молод. В собственной внутренней энергетике. Кто-то уверял, что рока не может быть без наркотиков. И действительно, на Западе их жрали горстями, но наш рок в основном был без наркотиков.

– Вы в свое время даже создавали своеобразный протестный проект?

– Да, «Уральские натуралы». Это больше шутка, конечно. Хотя это ведь не смешно, это нормально. Самое печальное, что об этом все тревожнее говорить. Дожили! Политкорректность! Скоро уже будут ругать за то, что ты вякнул там что-то против меньшинств. Еще и засудят за оскорбление. А в советское время, наоборот, сажали за мужеложество. И все «любители» ходили под этим топором. И вели себя, надо заметить, гораздо достойнее, чем сейчас. Хотя если говорить о «меньшинстве» как о социальном понятии, мы тоже меньшинство, весь наш русский рок никогда не вылезет из подвала. В этом плане я к меньшинствам нормально отношусь. Но те представители меньшинств, кто ходит с флагами у посольств, – просто бездельники. Нормальному человеку просто некогда этим заниматься. Я помолчу о политических шествиях. Адекватный человек, если конечно он не Махатма Ганди какой-нибудь блаженный, этим заниматься не будет. Политики – крайне циничные люди, политика калечит нормальных людей.

От «Ариэля» к «Зоопарку»

– Когда слушаешь «Резинового дедушку», чаще всего возникают ассоциации с обэриутами. А как на самом деле? Кто больше всего повлиял на ваши стихи?

– Ну, стихами это назвать сложно. Это тексты песен. Конечно, подсознательно что-то где-то копировалось. Первые стихи и первые тексты песен были написаны мной еще в школе. Тогда лидером номер один для меня была группа «Ариэль». Причем «Ариэль» старый, с самодельными песнями Левы Гурова. Это были смешные и наивные тексты, может быть, не очень грамотные, но очень искренние.

Конечно, на меня повлияла «Машина времени» особенно первые, дикого качества записи, которые в 1970-е годы в конце появились даже здесь в Копейске, сквозь какие-то шумы. Там еще не было песни «Поворот». Я услышал, что человек поет русские песни другим языком. Запомнилась необычная интонация. Был момент, когда мы писали постные, многомудрые тексты о вечности в духе Макаревича. Ни одного плохого слова не мелькало там. Потом уже в институте я услышал Цоя, хотя Цоя в своем творчестве никогда не копировал. Позже в текстах проявилось влияние «Аквариума», обэриутов, эстетики абсурда. Но «научил» нас, как надо петь, Майк Науменко. Именно из «Зоопарка» мы взяли всю традиционную ритм-н-блюзовую мелодику и научились накладывать на нее тексты, чтобы это выглядело не смешно и здорово. «Зоопарк», пожалуй, главный наш проводник в музыке. Но, с другой стороны, в той же «По цехам» не чувствуется особых влияний, просто накропались стихи. Если покопаться, в стихах полно влияний. Тогда мозг работал энергично, было много новой информации. В конце 1980 – начало 1990-х столько всего происходило: Союз разваливался, восстания, землетрясения, денежные реформы, наркомания, водка по талонам, проститутки, гомосексуалисты. Куда ни плюнь, везде любопытные вещи.

– Как вы стали журналистом?

– Спасибо Горбачеву или даже Ельцину. В 1990-м году я дозрел до того, что надо уезжать из Челябинска. Музыканты мои никуда не собирались, они домашние все. Но я все-таки какие-то шаги предпринимал по раскрутке своего, так сказать, дарования. Уволился из НИИ, в котором работал и в котором мы два года репетировали, и собрался в Москву. Но тут меня сразила язва желудка. Я не уехал и «шкандыбался» тут весь 1991 год. Мы репетировали, летом 1991-го записали второй альбом. Гастролировали в пределах Урала и Сибири. Я немножко работал на ЧГТРК с Валерой Селистровским. С ним я раз в месяц вел музыкальную передачу за символические деньги. Там я познакомился с актером «Манекена» Владленом Феркелем (сейчас он преподает в ЮУрГУ).

В этой ситуации нас и застал путч. День путча я провел у Селистровского на радио, мне надо было записать передачу про революционную панк-группу «Клэш». Так совпало: в Москве путч, а я тут – про «Клэш»… После путча Феркель меня встречает и говорит: «Коммунистов изгнали из обкома партии, там теперь будет редакция газеты «Народная дума». Срочно набираются кадры». В результате я в эту газету написал колонку в ернической манере о дне путча. Так началась моя журналистская карьера, в этой сфере я работаю уже больше 20 лет.

– У вас ведь были ученицы? Или это был фан-клуб?

– Фан-клуб состоял из двух девушек. Они мне писали письма, я им отвечал. Никакого любовного подтекста. Я не помню уже о чем они там писали. Конечно не о международном положении, но и не о бытовухе. Сейчас они уже взрослые семейные тети, переписки больше нет, но чувства теплые остались. К сожалению, ничего не сохранилось. Есть у меня часть писем от моего товарища по СИНХу. С ним мы, вместо того, чтобы изучать экономику, писали потешный роман в письмах на лекциях. Я еще и иллюстрации к нему рисовал. И вот эта переписка у нас началась после выпуска из института и закончилось в перестройку. Если бы эту переписку сейчас собрать и систематизировать, получились бы документы эпохи.

– С некоторого времени вы еще и художник-карикатурист?

– Сейчас уже нет, потому что в кризис 2008 РИА «Новости» прервали контракты с внештатниками. Сначала они меня просто терзали на части. Застанут звонком где-нибудь в дороге в командировке в Златоуст: надо срочно картинку! Пришлось купить ноутбук, научиться работать в фотошопе, и отсылать им картинки в условиях дикого Интернета.

– Как рождались сюжеты карикатур?

– Сначала я спрашивал о пожеланиях, потом втянулся, почувствовал, что постоянно надо быть в теме, постоянно отправлять картинки, рисовать их впрок. Ну и азарт появился нездоровый: «Меня нет в полосе… Тааак… Значит, я плохо рисую?» С утра я заходил в Интернет, искал в ленте какие-то смешные или заслуживающие внимания эпизоды, придумывал сюжеты. Но вообще-то это тяжело, потогонная система. Москва жестко стелет.

– Не жалеете ли, что сами не перебрались в Москву?

– Тут очень важен момент везения. Мы делали, что могли, а везения не было. Может быть, не так упорно делали, не так настойчиво, не бросали все к чертям. Но это тоже от человека зависит: кто-то может поставить на карту буквально все: от семьи и родителей до карьеры. Как жалеть? Все, что мог, я делал. Своим, может быть, не очень коммерческим мозгом я пытался ситуацию куда-то сдвинуть. Может быть, не так настойчиво, как другие. С другой стороны, жизнь показывает, что большинство ничего не добилось. Многих уже нет. Тех, кто чего-то достиг, единицы. И самое грустное, что им уже не выпрыгнуть из этого круга. Людям за 50 лет, а они вынуждены бесконечно летать, летать, летать по стране. А что делать? Страна огромная, на поезде не наездишься. И уже просто охота дома с внуками посидеть, с женами, или в одиночестве. Так что слава и деньги – вещи несколько разные. Слава богу, меня честолюбием Бог излишне не наделил.

Официальный сайт музыканта «Мемуары «Резинового дедушки».